Vadim Denisov
Писатель рода "выдуманное на опыте"

Романтизм — от блатного к сложному

Романтизм — от блатного к сложному
Здесь и далее обложки моих книг

Начиная разговор, хорошо бы быстренько разобраться, что вообще принято понимать под романтизмом. Увы, итог многовековых размышлений таков, что сделать это непросто. Вот, например, одно из определений: «Романтика — сочетание различных факторов, таких как идеи, чувства, эмоции и условия жизни, которые вкупе создают эмоционально-возвышенное мироощущение». Романтического в этой фразе примерно столько же, сколько её в лёгком наркотике, эффект сходный.

С романтизмом ещё хуже.

Принято считать, что это некогда возникшее идейное и художественное направление в культуре с утверждением самоценности духовно-творческой жизни личности, изображением сильных страстей и характеров. В XVIII веке романтическим называли всё странное, существующее в книгах, а не в действительности. То есть, термин изначально придумали, а позже занимались его допиливанием культурологи философического склада. Выглядело это так: написал некий художник картину. Как ему хотелось, изобразив, что виделось. На удачу, именно в это время критики устали его ругать, решив, что пора бы и превознести. И вот они, солидно покачивая головами, начинали придумывать за мастера смыслы и нюансы, аллюзии и протесты. Тот же, ошалев от внезапного внимания и умного многословия, замирал в позе «Если б Остап узнал, что он играет такие мудреные партии и сталкивается с такой испытанной защитой, он крайне бы удивился».

Почувствовав вкус, культурологи-философы принялись характеризовать уже целую эпоху, что, впрочем, не очень-то прижилось. Далее разработка темы шла в бесконечных спорах внутри определенного круга, с вытягиванием в орбиту многих хороших людей, от Канта с его «Я — часть силы, вечно желающей зла, но вечно творящей добро», до Стендаля с его «охотой за счастьем». Романтизм разбивали на национальные пласты и по временам, остановившись, пожалуй, на соцромантизме. После чего тема завяла, в наши дни нарочитого материального интереса вопросы романтизма практически не обсуждаются. Но написано было много.

Одна беда, в самом начале этой титанической работы кружка умников, собравшихся вокруг писателя или художника с мольбертом, решено было выкинуть к чертовой матери из темы обычного человека, неспособного продраться через дебри зауми. Не его это холопское дело, недостаточно возвышен. Иногда упоминался «зритель» или усреднённый «читатель», но в целом мысль летела над ним. Этот самый читатель видит в романтических текстах непонятные, а то и фантастические явления на фоне ярких страстей героев с сильными характерами, нередко смутьянов, играющих с судьбой. Но нужны ли были эти квалификации обычному человеку, почему он не прекращает интересоваться романтикой, и в какой степени мы привержены романтизму сейчас? Ведь нетрудно заметить, что этот «обычный человек» может испытывать тягу к романтике, не прочитав ничего из вышенаписанного, и не будучи знакомым с типическими произведениями литературы, музыки и живописи. А обычный человек действительно то и дело хочет оказаться в приключенческом сюжете, и для этого ему вполне достаточно пары рассказов соседа или созерцания с балкона дальних холмов. Без культурологов сбоку.

Для начала попробуем понять, насколько вообще массова тяга к романтике, взяв в качестве материала отечественный шансон — термин размытый, но всеми понимаемый, — и его блатной поджанр, в частности. Хотя именно в этом жанре на сегодняшний день и собран оставшийся на планете романтизм с сильными личностями, поступками и какими-то ни было существенными итогами. У нас считается хорошим тоном публично отвергать шансон в целом, а уж блатняк тем более. Если в первой части отрицания идет упор на музыкальную убогость шансона со стороны тех, кто на дружеских посиделках мурлыкает исключительно Моцарта, то во второй части отторжение вызывает криминал, как таковой. Однако что получается на деле?

На деле человек, который только что морщился от упоминания песни «Владимирский централ», вскоре публично восхищается фильмами «Карты, деньги, два ствола» и «Залечь на дно в Брюгге». А после окончания срока блокирования на Фейсбуке входит во френд-зону с классическим уголовным «Вечер в хату, арестанты», а то и с «Пику в печень, никто не вечен». Автор статьи долгое время профессионально изучает культуру ссылки и лагерей, и мог бы многое пояснить по теме, однако киноведы и составители программ на ЦТ в данном случае справятся гораздо лучше, обозначив как точный процент романтически-криминмальных сериалов, так и их отменный рейтинг…

Но почему в качестве примера я, писатель, выбрал именно шансон, а не фантастическую или приключенческую литературу? Потому что сегодня в музыке именно и только шансон отслеживает происходящее в обществе, реагируя на это так или иначе. Русский рок в очередной раз томится внутри себя, а попса вообще не понимает, о чём это мы тут, там хватает корявого словосочетания «романтические отношения». Не увлекаясь жанром шансона, я слежу за его датчиками.

Простого человека влекут приключения сильных личностей. Бандит? Значит, он немного Робин Гуд, зритель ищет поправку или вносит её сам. Уж он-то точно был бы Робин Гудом! Полиция? Зрителя цепляют вовсе не идеальные полицейские, а решившие бороться с преступностью преступными же методами — бунтари всех мастей. Кстати, феномен безусловно массового интереса к уголовной романтике характерен и для Запада. Поэтому отрицание русского блатного шансона выглядит особенно контрастным при проявлении интереса к рэп-культуре афроамериканского блатняка. И здесь нет пророка в своём отечестве...

Можно, конечно, начисто отрицать шансон вообще, прячась, например, за рок-музыку. Однако порой достаточно поставить человеку другой шансон — песню дембельскую или спецназовскую, флотскую или авиаторскую. И сразу всё нормально. Да и сама рок-музыка против. Она не хочет бесконечно слушать сама себя. Переработав романтически-приключенческую английскую балладу, она помнит «те времена». Потому, собственно, в ней и появлялись всякие протестные трэш-течения — от возникающей скуки мутных полунамёков.

Просто мы стесняемся романтики, стремясь выглядеть деловито, материально. Да, любой человек рано или поздно испытывает желание оказаться внутри сюжета. Между прочим, женщины это чувствуют тоньше. Им хочется не просто дежурного цветочка, а именно принца на белом коне. Человека с потенциалом свершений. Принца, а не олигарха — кредитной карточки с пузиком. Эти не снятся, таких выписывают в планах вдумчиво, наяву. А снятся — принцы, даже если текущие мировые варианты выглядят изнеженно. Ничего… Их предки-бандиты криминально прорубали путь к славе полуторными мечами. Сидя на белом коне, между прочим. Так что есть надежда, что и современный «принц» сможет себя проявить, принося к ногам любимой не Range Rover, а целую Трою.

Философы-культурологи ошибались, утверждая, что романтизм — исключительно что-то книжное. Для кого книжное, а для кого и нет. Я читаю романтические мечтания людей, желающих оказаться среди метафизики озёр плато Путорана, дабы пожить в соседстве с тунгусскими духами, йети и медведями. Для меня же это горы по соседству, где бывал множество раз, часто с приключениями. Я их вижу из окна. Бывает и так: уже имея безупречно «книжное» в сюжете, человек, тем не менее, продолжает мечтать о романтике. Кто-то мечтает на диване о поисках золота в первобытных краях и в окружении простых людей дела, умеющих работать руками. А у меня есть друг, геолог высшей категории, у которого этого сполна: золото, дикая природа, суровые мужчины. Именно сейчас он работает на Камчатке, уже позабыв, как выглядят не только огни большого города, но и домики крошечного посёлка с одним автобусом. И что же вы думаете? Собирается писать книгу-постапокалипсис, где будут оперировать выжившие геологи! Ему мало имеющейся романтики, слышишь, Кант?

Нужно сказать, что в России с её многовековой историей тюрьмы и ссылки, когда огромные регионы получили особую подложку, уголовная романтика не стала приоритетом, а полицейские сериалы всё-таки побеждают залегающих в Брюгге. Пожалуй, Гумилёв был прав, определяя феномен пассионарности, а иностранцы правы в том, что Россия — непонятная страна, мятежная духом. В каждом русском человеке корпускул пассионарности больше, чем у жителя любой другой страны мира. Сохранили. Именно эта черта характера — массовая тяга к романтизму, помогала осваивать Сибирь, не скатываясь в криминал на государственном уровне. Мы не уничтожали народы и не загоняли их в резервации. Мало кто из идущих на восток обрёл богатство, но многие обрели славу. Русский хочет оказаться в сюжете, где есть Открытие, поиск нового или его создание. Именно таким был созидательный романтизм Космоса, с фотонными звездолётами, и соцромантизм с его великими стройками и научно-техническим прогрессом СССР. Нам просто необходимо постоянное передвижение себя, героя, не только в физическом пространстве, но и в героическом буквально — это и есть то самое «создаём трудности, а потом их героически преодолеваем». Заметьте, что «создаём» здесь означает «находим точки приложения», а преодолеваем мы разрыв между реальностью и идеализированным миром, травмируя плечи об острые грани.

Наш романтический потенциал огромен, а созерцание с балкона дальних холмов рано или поздно переходит в деяния. Мальчики из города Тобольска всё еще готовы ехать в Антарктиду, Африку и Сирию. И пока мы будем хранить этот массовый признак людей Империи, сохранится и великое государство. Слушайте и смотрите что угодно. Только не стесняйтесь внезапно вспыхнувшей тяги к романтике.

Короче, не будьте тефтелями, карапузы, будьте твёрдыми копчёными колбасами (а то ещё подумаете, что я тут научные статьи пишу).

Коллаж Дмитрия Тишина
Коллаж Дмитрия Тишина