Пишу и танцую.

Мексиканский дух: наркосатанисты, пирожные и смерть

Мексиканский дух: наркосатанисты, пирожные и смерть

Текила, фиеста, усы, сомбреро, мариачис, буррито, такос, пончо, корона, чихуахуа, мигранты, картели, фрида, гуакамоле, кастанеда, кактусы, пустыня, трамп, стена, руины, ацтеки, майя, инки, а нет, подожди, инки вроде бы не оттуда. Путешествуя из Штатов в Мексику впервые в жизни, я думала, что направляюсь из Северной Америки в Центральную, а также представляла себе танцующих сеньор с нарисованными на лицах черепами на границе с Сан-Диего. Про Тихуану я читала у Бротигана: он возил туда свою беременную подружку делать аборт в одном романе, хотя быть может, и в реальной жизни тоже, – птица Уиллард ведь существовала в действительности.

Пограничные байки про Мексику из уст американцев я обожаю: одна из моих любимых – про наркосатанистов, религиозную секту штата Тамаулипас. В 90-х они прославились тем, что принесли в жертву молодого американца Марка Килроя, вышедшего освежиться из бара, приграничного к Техасу городка Матаморос. Друзья Марка сообщили в полицию только через несколько дней, связывая его внезапное исчезновение с приключениями романтического характера – и их, черт возьми, можно понять: кого приносят в жертву темным богам сантерии после пары "маргарит"?

To rape, kill or kidnap (изнасиловать, убить и похитить) – это базовые глаголы-ключи в вопросе понимания Мексики, которыми оперирует среднестатистический американец, редко выезжающий за пределы своего штата. Мексиканец – это такой "мачете" с вытатуированными слезами на щеках, со смолянисто-черными волосами, спрятанными под грязной банданой, в кармане джинс у него лежит трубка для курения крэка, по субботним вечерам он лупит свою жену ремнем с тяжелой железной пряжкой, а потом запивает боль текилой и тихо всхлипывает, покуривая в туалете свой уродливой халупы на периферии какого-нибудь, скажем, Лос-Анджелеса. Так, в сознании среднестатистического американца и выстраивается крепкая тяжелая стена, отделяющая его действительности, которая совсем мало чего общего имеет с этим харизматичным портретом.

Мексиканская реальность – это мир, где люди спрашивают разрешение, вставая из-за стола, желают здоровья каждому чихнувшему прохожему (а если чихнул в общественном транспорте, то полторы остановки придется повторять “спасибо” всем откликнувшимся), а проходя даже мимо пустых столиков в кафе, желают всем приятного аппетита. Ацтекский император Монтесума Шокойоцин при первой встречи с конкистадорами в 1519 году кокетливо улыбнулся и, протягивая пухлую смуглую императорскую ручку Кортесу из вежливости произнес: “Наш дом - ваш дом”. Так и повелось.

Конечно, кокетливая монтесумова улыбка и пухленькая ручка – это скорее авторская спекуляция, но вежливость, граничащая с юродством укоренилась здесь даже в фигурах мексиканской речи. Так, например, когда кто-то кого-то зовет, мексиканцы вместо того, чтобы сказать “чего тебе” или хотя бы “слушаю”, говорят “mándame”, выражение, которое можно перевести как “чего прикажите”. Местные разговаривают так, будто бы всё время друг перед другом раскланиваются, снимая воображаемые шляпы. Многие объясняют это почти тремя веками испанского колониализма, которые выдавили из ацтекских воинов, построивших город из ничего на поверхности озера, остатки воли и достоинства.

Я склонна считать, что "конкиста", безусловно, внесла свою лепту в манеру поведение индейцев, которые пройдя трехсотлетний путь от завоевания до обретения независимости, превратились в мексиканцев, но дело здесь не в сломанной воле. Эта абсолютная, несокрушимая вежливость является ничем иным, как кодовым языком, который возможно верно расшифровать лишь его носителям и тем, кто прожил достаточно времени внутри местного сообщества. Эта форма обхождения насаженных пришельцами правил – как в африканских колониях некоторые виды танца служили формой коммуникации между аборигенами. Мексиканцы никогда не говорят “нет” в лицо. Словом “нет” может быть, что угодно: “да”, “конечно”, “обязательно”, “непременно”, “в котором часу?”, “можешь на меня рассчитывать”. Сначала это злит, потом начинаешь привыкать, а затем врубаешься в то, как это работает и тоже начинаешь пользоваться волшебным языком вежливости, в котором, поблагодарив за изумительный ужин, можно между строк послать на хуй.

Мексиканская реальность – это реклама плюшевого говорящего пони. Тут тебе и трехлитровые молочные коктейли, и торты из желе в форме Шрека, и сахарные хлеба в заварном креме – потому что мексиканцы никогда не взрослеют: хитрый взгляд мексиканца скользит по поверхности предметов в поисках новых объектов для увеселения. Мягкое смуглое лицо его расплывается в улыбке, когда он находит то, что искал: будь то свиное тако в остром соусе с лимоном, бутылка холодной “Короны” или вечеринка para echar desmadre (чтобы устроить беспредел). Так как фиесту любят мексиканцы, никто её не любит.

С какой приверженностью и самоотречением они готовятся к праздникам, будь то рождество, день революции или прощальная вечеринка друга, уезжающего на неделю в Европу. Насаженное испанцами католичество прижилось к Мексике невероятно хорошо, и одной из тому причин является количество святых, дни рождения которых можно праздновать чуть ли ни каждый день. В Мехико бары почти не закрываются: даже в утро понедельника можно найти какую-нибудь кантину (традиционный мексиканский ресторан), где чернобровые мужики пьют во имя Великой Мексиканской революции и её героя Эмилиано Сапаты. Потому что фиеста – это святое.

Как утверждал лауреат Нобелевской премии в области литературы, мексиканец Октавио Пас, дух неумного мексиканского веселья служит верным способом забыться, задымить сознание, чтобы уйти от проблем и не думать про завтрашний день. В своей книге “Лабиринт одиночества” Октавио отстаивает мысль о том, что мексиканцы вообще-то ужасно грустный, изолированный от всего мира народ, который всю свою историю проводит в скитаниях в поисках собственной идентичности. Пока я читала этот труд, непрестанно задавалась вопросом, был ли Октавио в России, стране, которая держит монополию на тоску и одиночество в мире. В книге есть много пунктов, с которыми я бы поспорила, но всё же кое с чем я соглашусь: мексиканцы страшно боятся показаться грустными. Грусть ниже мексиканского достоинства, грусть — это СПИД – грустных здесь сторонятся, грусть — это ересь – от грусти здесь открещиваются.

И поэтому даже смерть здесь удостоилась собственного праздника. Сахарные черепа, желтые бархатцы, ароматизированные свечи, полуночные гуляния с текилой по могилам усопших родственников – смерть — это старая подружка любого порядочного мексиканца. В ночь на первое ноября он забывает про католическую Деву Гваделупскую и отправляется в прекортесовый загробный мир Миктлан навестить умерших, потому что и они хотят повеселиться, пусть и раз в год.

Потому что смерть – это про каждого из нас. Она приходит и к набожным католикам, и к свирепым язычникам, к завоевателям и к рабам. И усатый мексиканец с накинутым на плечи пончо, в сомбреро, хитро щуря черный глаз, опрокидывает стопку текилы и насмешливо улыбается в сторону еще не построенной стены. Потому что смерть – это про каждого из нас. И мексиканцы это прекрасно понимают.

Один хлопок? Или же бурные овации? Хлопая больше или меньше, вы показываете, какой пост действительно чего-то стоит.
Karina Abdusalamova Пишу и танцую.
Комментарии