Karina Abdusalamova
Пишу и танцую.

В поисках Господина Благостной Смерти

В поисках Господина Благостной Смерти

Так вышло, что около года назад знакомые мексиканские гопники, последователи культа Святой Смерти, про который я делала репортаж, позвали меня паломничать в город Чальма (Chalma) в шестидесяти километрах от Мехико. Суть нашего путешествия заключалась в том, чтобы пешком добраться до храма Господина Благостной Смерти и попросить его дать нам долгую жизнь и обеспечить достойный уход из этого мира. Мои новые друзья совершали это паломничество из года в год, и для них путешествие носило скорее развлекательный, чем религиозный характер: провести время с семьей и друзьями, побродить по лесам и долинам, насладиться алкогольно-наркотическими пикниками на привалах. Я же согласилась на это приключение, сгорая от любопытства узнать, кем был Господин Благостной Смерти, у которого местные маргиналы искали защиты и покоя, хотя идея двухдневного похода в компании моих новых друзей и вызывала у меня некоторые сомнения.

13 апреля в пять часов утра несколько автобусов, битком набитых приверженцами таинственного Господина, отошли от спального гетто на юге Мехико в сторону холма Ахуско, где должно было начаться наше паломничество. По дороге мой приятель Карлос травил леденящие кровь байки о грабежах и разбоях, которые случаются по дороге в Чальму, и рассказывал, как однажды Святая Смерть, а вернее ее изображение, вытатуированное на его груди, помогло ему избежать смерти реальной.

Карлос заливал свои истории утренней текилой и громко смеялся: казалось, смерть была его доброй подругой, соседкой с нижнего этажа. С подросткового возраста Карлос состоял в уличной банде Mara Salvatrucha, получившей известность благодаря своей кровавой политике по отношению к соперникам из других группировок. Чем больше Карлос говорил, тем меньше мне хотелось находиться в этом автобусе. Спертый воздух наполнялся ароматами дешевого алкоголя, марихуаны и растворителя, так называемой моны (mona), популярного в среде латиноамериканских люмпенов удовольствия. Его в небольших количествах наливают на ватку и вдыхают до тех пор, пока ни примерещится гваделупская Дева Мария.

Дева Мария начала снисходить к некоторым уже к полудню, на пятый час нашего шествия: паломников тошнило в кусты сирени. Те, что посильнее, уминали бутерброды с фасолью, запивая их шипучей сладкой водой, и валились под тень высоких елей вздремнуть. Я начинала понимать, почему этим ребятам так необходим был их арсенал святых. К концу первого дня, после подъемов и спусков по скалистым горам под палящим солнцем и грозовыми ливнями, я села на пне и разревелась: я слышала, как пульсировала кровь в венах на ногах, мои колени не сгибались, голова отказывалась работать – я дошла до своих пределов, но была только на половине пути к Господину Благостной Смерти. Для моих гопников эти расстояния были шуткой: они бегали вокруг, выпрашивая друг у друга деньги на пивко, шутили, проигрывали реггетон с мобильников и под него же танцевали.

На второй день, у входа в Чальму, наша маргинальная процессия слилась с потоком благочестивых мирян, которым, однако, тоже хочется умереть достойно. На ком-то были надеты самодельные терновые венцы – уровень страстотерпия в толпе зашкаливал.

Когда нам наконец-то удалось протиснуться в желанную церковь, и я увидела Господина, у меня упало сердце – это был Иисус. Вполне себе заурядный Иисус. И церковь эта ничем не отличалась от любой другой католической церкви в Мексике. Меня облапошили. Я повернулась к паломникам, чтобы выразить свое глубочайшее разочарование, и увидела их – смиренных, с капельками слез на пушистых ресницах – они-то знали, за чем шли.

С этих пор я начала задаваться вопросом, почему для нас так важно встретить смерть правильно. Почти у всех есть своё представление о достойной смерти, что приходит в правильный момент: в стариковской постели в окружении любящих родственников, от сердечного удара во сне или во время секса – так, чтобы во время похорон присутствующие одобрительно кивали головами, высмаркиваясь в одноразовые носовые платки.

У каждого народа существуют свои погребальные ритуалы, которые помогают умершим счастливо отчалить в другой мир. На Мадагаскаре мертвых вытаскивают из могил каждые семь лет, чтобы потанцевать с ними под аккомпанемент местных музыкальных ансамблей. Церемония эта называется Фамадихана (famadihana — переворачивание костей): для мадагаскарцев она символизирует преемственность и уважение по отношению к умершим. Считается, что только когда труп окончательно разложится, душа сможет попасть в священный мир предков и превратиться в божество.

В Тибете тело умершего скармливают стервятникам по частям, принимая хищных птиц за богинь Дакини, которые освобождают душу от груза физической плоти. На индонезийском острове Сулавеси существует обычай держать забальзамированное тело мертвого члена семьи в течение десяти лет дома, пока близкие не соберут деньги на достойные похороны. В течение этого времени труп символически омывают, предлагают ему пищу и в целом к нему относятся так, будто бы он просто немного приболел. Когда похороны наконец-то случаются, они происходят в форме пиршества Rambu Solo, которое длится шесть дней. Приглашенные на похороны пьют вино и танцуют специальный похоронный вальс. А в Южной Корее, под воздействием специального высокотемпературного процесса, из мертвых делают разноцветные стеклянные бусы, которыми впоследствие можно декорировать пространство.

И хотя на первый взгляд все эти ритуалы кажутся абсурдными и далекими от российской ортодоксальной реальности, из них становится ясно одно – мы очень не любим терять. Терять обидно и больно. А еще терять очень страшно, потому что на месте потерянного зияет огромная дыра, которую нечем заткнуть. Через нее внутрь проникают воспоминания, сожаления и скорбь – смерть всесильна и бескомпромиссна, мы же хрупки и беззащитны. Таракана порой сложнее убить, чем человека, – он быстро бегает и хорошо умеет прятаться, а мы что? Поэтому и приходится изобретать все эти нелепые погребальные традиции, чтобы хоть как-то отделаться от ощущения того, что ничего не находится и никогда не находилось под нашим контролем.

Около двух недель назад я получила известие о том, что моего лучшего друга больше нет. Человек, который был свидетелем моих главных первых шагов в жизни, перестал существовать. Он исчез с координат физического мира: ему нельзя позвонить, его нельзя обнять, его, возвращающегося из магазина, не увидишь из окна. И я так бессмысленно далека от всего, что можно назвать его останками: единственное, что от него осталось для меня – это песни, под которые мы гуляли в обнимку пьяными по Арбату и фотографии, на которых он позирует в тигровой шкуре.


В течение последних двух недель мне стало кристально ясно, почему они танцуют с мертвыми на Мадагаскаре и кормят усопших в Индонезии. Я начала гуглить, могут ли призраки летать на большие расстояния. Мне хотелось отпраздновать наши дни рождения разницей в одиннадцать дней, пригласить его на вечеринку, организованную специально для него, станцевать с ним наш последний танец. Потому что я никогда всерьез не задумывалась о жизни после смерти до того самого момента, пока, не успев толком пожить, не погиб мой лучший друг. Должно же ведь существовать что-то, кроме этого мира. Что-то лучше.

Я придумала вечеринку богов и нарядилась в Анубиса – голова шакала из папье-маше ритмично тряслась в такт музыки. Пришло много людей. Больше, чем я ожидала. Ди-джей ставил диско и нью-вейв – всё как ты любишь. Кто-то разбил две бутылки пива об стену. Я стою с половой тряпкой в руках, и всё плывет перед глазами. Наверное, ты опять опоздаешь и ничего не увидишь. Не увидишь двух француженок в перьях, одетых в богинь солнца и луны. Не увидишь моего коллегу по работе в костюме ацтекского бога Сочипили – покровителя искусства, цветов, красоты и гей-проститутов. Не увидишь, как лупят гигантскую пиньяту-единорога, и как из нее сыпятся леденцы и конфетти.

Наверное, призраки не летают на такие большие расстояния. Наверное, у тебя было много других дел. Но у Господина Благостной Смерти передо мной должок, и я за тебя попрошу. За неделю до твоей смерти я прочитала у Ницше: “Неорганическая природа есть материнское лоно. Освободится от жизни – значит снова стать истинным, завершенным; вновь стать мертвой природой – это может ощущаться как праздник”. Пусть будет праздник. И там, и здесь.

Один хлопок? Или же бурные овации? Хлопая больше или меньше, вы показываете, какой пост действительно чего-то стоит.
Karina Abdusalamova Пишу и танцую.
Комментарии