Пишу и танцую.

Зачем нам нужны бури?

Одним из моих самых любимых стихотворений в школе было “Парус” Лермонтова - в трех простых четверостишиях укладывалась вся суть жизненного пути романтика-богоборца: одиночество, духовные метания и буря, конечно же, буря. С запахом гниющих трав и йода, с неприступным океаном, с кораблем, пьяным от шторма, с буревестником, срывающим крылом пену волн. В декорациях катастрофы, казалось мне, всё становится настоящим: непрочное ломается, некачественное ржавеет и гниет, а сильное, высокое и правдивое, преодолев все преграды, прорывается к свету. Потрясения личного характера тоже учитывались, но я была убеждена, что дух прочнеет быстрее в кратере извергающегося вулкана, чем на тесной кухне в районе Отрадное.

Благодаря Лермонтову и моему буквальному прочтению символических стихов, через несколько лет после окончания школы я нашла себя в тропическом раю для канадских пенсионеров в Карибском океане. По ночам я просыпалась от глухих ударов игуан о соломенную крышу моей хибары - неповоротливые и большие, они падали с деревьев подобно перезревшим яблокам. Дни под обжигающим солнцем протекали вязко и равномерно: отдыхающие с самого утра заряжались пинья-коладами, прячась от полуденной жары под сенью деревьев с гигантскими цветами вагинальных форм. Я же хотела в море, в открытый океан.

Тогда я болела идеей пересекать все границы автостопом, и мне казалось, что пришло время нового испытания – застопить судно. Моя картина мира была весьма нереалистичной, но признаваться себе в этом мне не хотелось. Моряки с кораблей рыболовного промысла с ухмылкой косились в мою сторону, перекидываясь между собой шуточками. Мокрые от едкого пота, тощие, с почерневшими зубами и пахнущие сырыми креветками, они были весьма отчужденным отражением эпического моряцкого образа, оставленного во мне “Моби Диком”. Я представляла себя дерзким помощником поваренка, харизматичным юнгой, что везде поспевает и всем помогает, а кого видели во мне они лучше даже и не думать.

Морем сейчас не пользуются так, как раньше: круизные туры стали почти анахронизмом для романтиков за пятьдесят, от образа сомалийских пиратов не захватывает дух и все острова давно уже открыты. Сегодняшнее море – это место, куда сгребают полиэтиленовые пакеты и пластиковые бутылки со всего мира, чтобы мы смотрели жалостливые видео с трехсотлетней черепахой, рассекающей океан в шапочке из тунцовых консервов. По сегодняшнему морю величественно плавают многотонные суда из Китая. Море было заменено небом и перестало кого-либо интересовать. С тех пор как турбулентность вызывает больше ужаса, чем шторм, в мире закончились расстояния: десять часов от Москвы до Нью-Йорка - шутите вы что ли? Поговорил с соседом по креслу, полистал самолетный журнал, поел, вырубился ненадолго – и будто бы не было этих 7510 километров.

7510 километров. А как это по воде? Во времена, когда Земля считалась плоской? Каково это чувствовать страх провалиться в неизвестное, доплыв до определенного угла? В течение нескольких месяцев быть запертым в гигантской деревянной коробке, жить во влажности и соли, питаться подгнившими припасами в компании сорока диких, уставших мужиков, так еще и с риском провалиться в неизведанное – тестостероновый бал на выживание – удовольствие сомнительного характера. Для завоевателей и моряков из прошлого море было проверкой на прочность, мерилом отваги, интеллекта и находчивости. Фанатичные католики, какими были и есть испанцы, воспринимали безграничное водное пространство, полное неизведанных опасностей и возможных открытий, как некую святыню. Море было синонимом жизни, которая раскрывается во всей своей полноте только самым смелым. Do you dare?

Когда моя внутренняя Мэри Рид уже было начала терять веру в успешный исход задуманного, на горизонте появился Кит – 65-ти летний австралиец, похожий на гигантскую потертую жизнью коалу. Кит никогда не расставался с двумя вещами: со своей фетровой широкополой шляпой ловца крокодилов и банкой светлого пива. Кит был экспертом в проваливании в неизвестное: в 20 лет, наслушавшись американской пропаганды, он отправился добровольцем во Вьетнам, о чем довольно скоро пожалел. Вернувшись обратно домой, травмированный и раздосадованный, он столкнулся с общественным осуждением – по словам Кита, в Австралии 70-х не существовало двух мнений по поводу солдат, служивших во Вьетнаме – они считались убийцами. Так, вскоре он покупает свою первую лодку и отчаливает из родных краев, помахивая средним пальцем на прощание.

Водянисто-голубые глаза Кита – море за пару минут до шторма – слезятся то ли от старости, то ли от воспоминаний. С ним и Лермонтов не нужен, потому что Кит – это классический романтический герой: отшельник, страстотерпец, гордец и идеалист. Его коленки покрыты какими-то пузырящимися волдырями – он говорит, что это от влажности и соли. Несмотря на штормовые предупреждения, мы выходим в море.

Как-то я нашла вдохновляющую картинку с цитатой Леонарда Коэна “if you don’t become the ocean, you’ll be seasick everyday” – если ты не станешь океаном, то ты будешь страдать от морской болезни всю свою жизнь. До того как пойти в плаванье, мне нравилась эта фраза: с намеком на глубину, с двойным смыслом – a solid statement, как говорится. Однако проведя два дня в горизонтальном положении в обнимку с голубым пластиковым ведерком, я этот стейтмент люто возненавидела, у меня никак не выходило стать океаном.

Начало шторма я застала в бессознательном состоянии, когда из меня уже нечему было выходить и я могла вырубиться без риска обтошнить всё судно. Потом на мою голову начали падать предметы: книги, карты, железные банки. Я открыла глаза и увидела, как всю лодку переворачивает с ног на голову, а потом заметила фигуру Кита, одетого в желтый дождевик, у входа в лодку: “Поднимайся, мне нужна твоя помощь”.

Когда мы поднялись на палубу, мне порезало глаз мраком. Небо было беззвездным и черным, а море отражало эту головокружительную абсолютную пустоту. “Блядь” – подумала я. И больше ничего в голову не пришло. Гигантская коала Кит полез по тонкой кромке лодки закрывать большой парус, чтобы его не разнесло ветром. И пока он там боролся с ненастьем, я внезапно осознала, что если он вдруг навернется и упадет в штормовое море, я останусь абсолютно одна в двух днях от земли. “Блядь” – произнесла я. И больше ничего не произнесла. Через 10 минут Кит разобрался с парусом и вернулся ко мне: “Главный парус я убрал – это самое главное, сейчас мне нужно прилечь, я очень устал, ты управляешь лодкой в ближайшие пять часов”. “Мы точно умрем” - подумала я и утвердительно кивнула. Руль был продолговатой деревянной палкой, GPS работал хорошо, Кит показал, в какую сторону нужно направлять лодку и ушел спать. Я схватилась за рычаг как за маму.

behind the pain someone is rejoicing.

Лодка чудовищно болталась из стороны в сторону, пока я пыталась усидеть на мокрой деревянной скамейке: это, может быть, моя последняя ночь в жизни.

behind the torture there is love.

Я оглядывалась по сторонам и видела сплошную черноту – никогда в своей жизни я не была так далеко от людей, никогда в своей жизни мне ни хотелось быть среди людей так, как тогда. Но был только Кит и я, двое в одной лодке в соленом злом море, без одинокого паруса.

who's going to buy this bullshit.

Внезапно мне стало очень спокойно, так, будто бы я уже умерла. Я, не моргая, смотрела на зеленую точку на экране GPS, которой была наша лодка, и уверенно держалась за рычаг. Кроме этого ничего больше не существовало и не имело значения. Так прошло семь часов.

Кит поднялся и встал у входа на палубу, почесывая пузо. Улыбаясь, он произнес: “Я раньше думал, что у тебя глаза коричневые, потому что голова говном забита. А нет, оказывается, не утопила нас, молодец”.

if you don’t become the ocean, you’ll be seasick everyday. Теперь поняла.